Меня царицами соблазняли: пробы на роль настоящей царицы

"Нет, доча, ты не принцесса... Ты королевишна!" Эта фраза из фильма Роу "Морозко" стала афоризмом для всех поколений зрителей. Мы уже выбрали лучшую принцессу нашего кино, помните? Не замахнуться ли нам на настоящую царицу?

У этого персонажа любимой советской комедии есть реальный исторический прототип. Прекрасная девушка, о которой мы говорим, была женой царя, то есть царицей, всего пятнадцать дней.

Для неё это был первый брак, для её царственного супруга - третий. Она прошла кастинг и стала лучшей из двух тысяч претенденток на место настоящей русской царицы. Невеста более походила на белый колокольчик, сбрызнутый росой. (Читать дальше...)

https://alex-mironov.livejournal.com/992375.html

хорошоплохо (никто еще не проголосовал)
Loading...Loading...

Александр СОКУРОВ: «Самое интересное во власти – это роль человеческого характера»

Известный российский режиссёр Александр СОКУРОВ дал Софико Шеварнадзе большое интервью и рассказал о своём видении истории. Сценарист, создавший ряд культовых фильмов, ответил на вопросы об отношении к Иосифу Сталину, перестройке, большевикам и советской власти.

- Последние десять лет вы скрупулезно исследуете природу власти. Об этом ваша трилогия — «Молох», «Телец», «Солнце», об этом «Фауст». Что вы поняли про власть?
Александр Сокуров: - Для меня очень большим подспорьем здесь были, конечно, мои близкие отношения с Борисом Николаевичем Ельциным. До этого было литературно-историческое, теоретическое наблюдение, чтение мемуаров, внимательное изучение телевизионных трансляций, которые открывают иногда гораздо больше, чем любое литературное произведение: столько подробностей, столько психических деталей, характерных именно для политиков. Но ничто так близко меня не привело к этому пониманию, как общение с Ельциным. Оно было длительным, систематическим, в тяжелый период времени, и, что меня тогда поразило, абсолютно доверительным. Конечно, нас разделяла возрастная дистанция, разная политическая статуарность, колоссальная разница в опыте: его опыт — социальный, партийный, политический — был огромен. Я просто наблюдал за каждым его словом, за каждым движением, за каждой интонацией. И я везде видел проявление довлеющей над всем индивидуальной воли, стихии воли. Мне трудно представить себе какого-то крупного российского политика, который принимает решение на основании советов опытных консультантов, старейшин и прочее. Потому что конечное решение политик, живущий реалиями этой страны, принимает, конечно, на основании своего внутреннего импульса.
- А это хорошо?
Александр Сокуров: - Это опасно, но практически неизбежно, потому что такова политическая традиция, такова природа моновласти, к этому привела вся так называемая демократическая практика. Ведь и в условиях Советского Союза политическая деятельность тоже была демократической в определенной степени, иногда даже в большей, чем сейчас. По крайней мере, принятие решений на основании какого-то общего обсуждения — это был принцип явно советский. Может быть, радикально нарушил его только Сталин, потому что политический опыт этого человека был колоссальный. Мы сейчас готовимся к новой картине о реалиях Второй Мировой войны …
- Это документальный фильм?
Александр Сокуров: - Фильм с игровыми элементами. Это фантастическая история, которая основана на прямых фактах, на исследовании сказанного этими политиками, их разговоров, размышлений, сочинений. И, конечно, я опять возвращаюсь к роли характера человеческого. Никто из тех, кто приходил к власти, на этом пути не лишался характера, а только наращивал его и являл миру все больше и больше парадоксов его проявления.
- Это главный вывод, который вы сделали из исследования власти?
Александр Сокуров: - Да: неизбежность роли характера конкретного человека. Неизбежность объективного руководителя, объективного принятия решения, объективного размышления. И то, что огромное значение, в том числе, для мира, войны, имеют нюансы мужского характера. Я о власти думаю не как о политическом явлении. Это мало мне интересно, может быть, в силу того, что я недостаточно осведомленный человек, хотя некоторые закономерности мне видны. Но это преломление во власти человеческого характера, мужского характера, мне кажется очень важным, очень интересным.

- Вот вы говорили о Борисе Николаевиче Ельцине. Мне этот человек тоже очень близок в силу моей семейной истории. Даже если они с моим дедушкой и были оппонентами в неком смысле, то по масштабу личности были очень схожими. Настоящий лидер, который ведет за собой толпу, а не лидер толпы, который стоит внутри нее и зависит от ее мнения, — для меня это хорошо понятная история. Но если посмотреть ретроспективно — как развивалась и изменилась ли вообще парадигма власти в советское время и сегодня? Вы упомянули, что Сталин был уникален в этом смысле.
Александр Сокуров: - Он уникален был, потому что у него был гигантский политический опыт. Это был самый крупный из всех политиков XX века. Может быть, только Черчилль равен ему по масштабу политической интуиции… Это был такой политический организм, «политический зверь», как иногда говорят. Сталин был сама политика.
- А почему тогда вы сделали фильм о Ленине, а не о Сталине?
Александр Сокуров: - Потому что учитель всегда интересней ученика. Потому что учитель никогда не заходит в ту зону, в которую заходит ученик.
- Ученик опасней в этом смысле?
Александр Сокуров: - Ученик предсказуемее и понятнее, потому что учитель не успевает осуществить свою идею, а ученик, ссылаясь на своего учителя, сваливая иногда на него вину и проверяя через его опыт свое действие, может быть менее совестливым, что ли, менее ответственным. В том-то вся и беда, что учителя никогда не осуществляют задачу, которую они ставят.
- А Сталин осуществил задачи Ленина?
Александр Сокуров: - Осуществил.
- Его часто с Гитлером сравнивают. То есть, с одной стороны, говорят, что он, может, и был злым гением, но масштабней никого в ХХ веке не было. С другой стороны, что если бы он проиграл войну, то к нему бы сейчас относились, как к Гитлеру, как к больному человеку, который разрушил свою страну. Вы согласны, что здесь сыграли роль обстоятельства?
Александр Сокуров: - Обстоятельства, конечно, всегда играют роль. Но мне кажется, что важнее все-таки роль характера. Ну, например, Черчилль и Сталин люто ненавидели друг друга, все время подозревали друг друга в неверности, в ненадежности и обманывали друг друга. Но надо просто представить себе, если по-человечески смотреть на это, каково им было пойти на личную встречу. Когда они знали, что каждый из них говорил про другого. И это были люди одного возраста, жизненного опыта, масштаба понимания жизни,. И вот взять встретиться, посмотреть друг на друга, похлопать друг друга по плечу… и пить, пить, пить… Вы знаете, что они много пили вместе? Черчилля поили во время приезда так, что его выносили… Детали, может, не столь принципиальны, но, в конце концов, отступить от своего мировоззрения для политика — это вещь катастрофическая. И Гитлер никогда бы не смог этого сделать, а Сталин смог.
- Потому что был больше по масштабу личности.
Александр Сокуров: - Естественно, ведь Гитлер был молодой политик, а Сталин уже старый. Он осмысленно, долго шел к тому, что он получил. Всё, что он получил, абсолютно не случайно. Может, это единственный политик в XX веке, который двигался вперед не на основании какой-то удачи, а только следуя рассчитанному, просчитанному, выбранному им пути. Ему никто не помогал, и он смог одолеть всех критиков, которые его окружали. Просто положил всех на лопатки.
- Но вы про это с симпатией говорите, я правильно улавливаю?
Александр Сокуров: - Нет, я говорю не о симпатии. Вас же интересует, как это происходит во власти. Он ведь был окружен блестящими политиками. Вся так называемая ленинская школа — это же было собрание очень профессиональных политиков, очень хорошо образованных в политической области людей. И каждый из них, из тех, кого потом Сталин уничтожил — он потом всех уничтожил по одному, — каждый его учил, на самом деле. Вот он прошел среди них сначала среднюю политическую школу, а потом уже и высшую. Сложность оценки Сталина как политика заключается в том, что он имел гигантский политический опыт. И если Черчилль вошел в политику, имея совершенный политический организм государства, то Сталин сам создавал эту систему под себя, опираясь на свои собственные цели. Это очень большая разница. Поскольку он был такой политической сущностью, то очень часто моральная первопричина или моральное усложнение не имели значения.
- Понятно, иначе он бы не был такой громадной фигурой. Но я хочу спросить о последствиях его правления, о постсталинской политической традиции, которая до сих пор продолжается в той или иной форме…
Александр Сокуров: - Она не только сталинская, она большевистская. Поскольку новое государство создавалось на основе этой партийной системы, партийной методологии.
- Как, по-вашему, большевизм это человеческое явление? Не искусственно придуманное?
Александр Сокуров: - Нет, нет. И в практике большевистской партии, компартии, очень многое было схвачено в систематике российского государства, романовского единовластия. Жесткость романовского режима в отношении к тем, кто бунтовал, протестовал, массовые репрессии — это просто перешло в советское время. Большевики переняли государство со всем кошмарным, абсурдным наследством, которое им досталось. У них не было никаких других способов, никакого другого опыта ведения государственной, политической жизни, кроме того, что им передало романовское государство.
- Но до развала Советского Союза мы же уже набрались этого опыта. А чему наши лидеры научились уже в современной России? Вот, например, Борис Николаевич… я могу называть его вашим другом?
Александр Сокуров: - Конечно. Я отношусь к нему очень сердечно, с благодарностью, болью и сочувствием…

- Почему с болью и сочувствием?
Александр Сокуров: - Мне кажется, что кто бы ни оказался на его месте, он бы совершал эти же ошибки. Мы с ним очень много говорили и по деталям, и по тактике, стратегии ведения политики, по экономике, по жизни. Иногда это были тяжелые разговоры, когда он очень обижался на меня. Один раз от разговора у него даже был сердечный приступ, и я не могу себе простить этого. Но я не мог ему не говорить ему то, что говорил. Почему-то он слушал. Вот я не знаю, почему. Кто я такой, что я? Я ему излагал свое представление о том, что с ним происходит. На его долю выпало самая неприятная задача, самая непредсказуемая траектория движения: надо было идти назад, просто назад.
- Не вперед, а назад?
Александр Сокуров: - Конечно. Ну, как автомобилю, чтобы развернуться, надо сдать назад, а потом уже выехать на дорогу. Речь шла о возвращении к так называемой частной мотивации в жизни человека: деньги, частная собственность, другая экономика, другая структура государства, другой парламент. То, что когда-то было в России и от чего мы когда-то отказались. Вот надо было прийти туда. Пришли — а там уже никого нет. Все убиты, все разрушено… Частный человек не знает, как распоряжаться свободой, деньгами. Экономика, государство не знает, как быть с рынком, как организовать внешнюю политику — она уже совсем другая должна быть! Что такое внешняя политика России вне контекста борьбы с кем-то? Невероятно! Как может быть Россия, у которой вдруг нет врагов, когда мы такой России не знали? И вдруг приходит Борис Николаевич к власти — врагов нет. Мы в едином мире, у нас больше нет противоречий, нет больше всего этого груза… А что есть? Идиллия, какие-то романтические обстоятельства. В некотором смысле Борис Николаевич пребывал в безвоздушном пространстве, и это оставляло у меня тревожное и грустное впечатление.
- Грустное, потому что он с этим не справился? Или непонятно, что с этим делать?
Александр Сокуров: - С одной стороны, потому что, на самом деле, непонятно, что с этим делать. А с другой стороны, исторический процесс всегда сложнее, чем способности к решению его задач у отдельно взятого человека. Нет государственного деятеля, который был бы адекватен сложности исторического процесса.
- Мне интересно: как бы вы показали Бориса Николаевича, если бы снимали кино?
Александр Сокуров: - У меня же есть два документальных фильма с ним.
- Я, скорее, про художественный образ.
Александр Сокуров: - Такого художественного образа ни в литературе, ни в кинематографе, ни в живописи, нигде нет.
- Но он же есть у вас в голове.
Александр Сокуров: - Да, есть в голове. Но я не знаю, решусь ли когда-нибудь это сделать. Ужасно, когда у человека такое тяжелое место деятельности и всё лучшее, что есть в нем, испытывается какой-то страшной неизбежностью, страшной противоречивостью этого места. Ельцин абсолютно трагичная фигура, потому что он абсолютно добр и абсолютно растерян в связи с этой добротой. Удивительно, что на политическом месте оказался человек с таким внутренним настроем.
- Вы имеете в виду — с человеческими чувствами, с человечностью? Потому что это избыточно в большой политике?
Александр Сокуров: - Да, конечно. Я имею право так говорить, потому что мы с ним подолгу молчали рядом. И это были для меня моменты настоящего путешествия внутрь моего собеседника. Иногда по движению его бровей или руки я чувствовал, о чем он думает. И это никогда не были мысли страшные, тяжелые, жестокие. Никогда — что бы о нем ни говорили. Вот для некоторых людей, кто прошел в советский период через так называемую партийную систему, кто побывал на партийной вершине, проблески этого человеческого сознания были очень характерны. У Шеварднадзе это точно было.
- Они очень похожи в этом смысле, очень — и добротой, и неизбежностью…
Александр Сокуров: - И христианскость его какая-то… Если Борис Николаевич христианином не был, он был советским человеком, то у Шеварднадзе была эти христианская душа, как ни странно это, может быть, звучит.
- Была, была.
Александр Сокуров: - Это по всему видно, по тому, как он сидел, опустив голову, думал… Они, кстати, в этом смысле с Ельциным похожи были психологически. Нам — России — повезло, что в тяжелый исторический момент, когда всё могло быть страшнее, жестокосерднее, окончательней, бесконечнее, — в этом месте оказался именно он, Ельцин.
- Примерно то же самое я пережила в то время в Грузии, хоть и в других масштабах, конечно, потому что там всего 5 миллионов человек. Но вот в Грузии было совершенно неизбежно то, что произошло после дедушки. Эта «революция роз», когда пришли молодые ребята, встряхнули страну, она действительно преобразилась, пошла вперед. Другой вопрос, за счет чего. За счет совершенно некорректных каких-то человеческих мер. Видимо, такие болезненные реформы были нужны, чтобы вывести страну из некой апатии. И часто сравнивают: Ельцин — Путин, Шеварднадзе — Саакашвили. Можно ли сказать, что путинская России была неизбежностью, логическим продолжением того, что было при Борисе Николаевиче?
Александр Сокуров: - Конечно. В передаче власти Путину не было никакой противоестественности. И обратите внимание, что это не встретило в общественном мнении никакого протеста. Нельзя сказать, что Борис Николаевич не испытывал тревоги по этому поводу. Он понимал, что просто не будет, что это другое поколение, что у нового руководителя другой социальный навык. Но, тем не менее, это было абсолютно органичное решение, которое свидетельствует о том, что принципиально советский партийный способ политической жизни еще не изжит. Поколение, в руках у которого власть, во многом воспитано партийными принципами. Люди эти ни новой политики не создали, ни нового государства. Была Российская Федерация — осталась Российская Федерация. С Борисом Николаевичем мы несколько раз говорили на тему федеративности и всей этой практики, унаследованной от Ленина, Сталина. Несколько я его понимал, он считал, что некому за это взяться, некому серьезно это осмыслить и понять, в чем потребность, как вообще должна выглядеть новая страна. К конституционным размышлениям ни специалисты, ни политики оказались не готовы. И непонятно, где взять эту новую идею и вообще, что такое Российское государство в наше время?
- Вопрос, который ставился еще со времен Ивана Грозного, если я не ошибаюсь.
Александр Сокуров: - На эту тему надо думать. Надо проанализировать, в чем причины эволюционного, научно-технического, социального отставания; в чем причины низкого жизненного уровня населения, в чем причины низкой социальной культуры населения. Создайте три-четыре группы серьезных специалистов — пусть они будут разной политической ориентации — и поставьте перед ними эту задачу. И они смогут не только это обнаружить, но и предложить какую-то систематическую работу: такая-то перестройка государства, такая-то новая система организации разных частей государства. Решить вопрос, например, с Северным Кавказом. Что там вообще происходит? Многие молодые люди на Кавказе мне сейчас говорят, что, пожалуй, нам нужно жить без России.
- Конечно. Две чеченские войны.
Александр Сокуров: - Ну, понятно, что Чечня должна быть отдельно. И я говорил Борису Николаевичу, что раз складывается такая ситуация, давайте начнем обсуждать, разговаривать, как можно дать свободу или отсоединить Чечню… Целым рядом демпфированных, осторожных шагов можно постепенно привести к этому.
- Ну, и какой российский лидер захочет войти в историю тем, кто развалил Россию? Ни один.
Александр Сокуров: - А это не означает развал России.

- А что это означает? За Кавказом пойдут другие.
Александр Сокуров: - Борис Николаевич мне это же говорил. А я говорил: но ведь и не двигаться тоже нельзя. Можно лежать, почесывая брюшко и ничего не делать. Но когда вокруг все начинает разъедать — вы неизбежно должны будете думать о будущем.
- То есть вам кажется, что дезинтеграция России в конечном итоге неизбежна?
Александр Сокуров: - Тут могут быть разные идеи. Разная дезинтеграция может быть. Если уже сейчас там есть настроения, которые настолько контрастируют с остальной частью России, то надо честно сказать: да, мы уже разошлись в стороны друг от друга. Ничто не бывает вечным, абсолютно надежным, единым. Нужны новые формы взаимоотношений… В конце концов, в мире же много разных решений таких вопросов. Взять хотя бы США, где разные штаты живут с большим допуском, с разными законодательными нормами. Это опыт, который надо учитывать. Ничего страшного и опасного в этом нет. Надо начинать думать. Нас на это толкает не только разница укладов, религиозной жизни и прочего, сколько гигантская территория и колоссальный разрыв в часовых поясах, который просто так не проходит. Вы приезжаете в Иркутск, и там говорят: «Откуда вы? А-а, вы из России…». Четыре часа разницы, четыре часа полета — и другой уклад жизни, другие люди… Размышление о судьбе России — не есть размышление о неизбежности ее распада или ее разрушения. Надо изучать Россию в современном ее виде и понимать, что мы можем ее видоизменять.
- Власть, которая пришла после Бориса Николаевича, считает, что она поняла, что такое Россия и как с ней надо обращаться. Наверное, эта уверенность залог того, чтобы быть во власти. И объективно говоря, если сравнить, как среднестатистический человек жил в 90-х и сейчас, — это небо и земля… Очень многие так скажут.
Александр Сокуров: - Конечно.
- Более националистически настроенный человек еще скажет, что геополитически мы сейчас гораздо сильнее, чем при Борисе Николаевиче, потому что при нем о нас вытирали ноги, а сейчас нас уважают.
Александр Сокуров: - И это правда.
- Путин точно не ваш товарищ, не ваш друг. Но при этом, вы едва ли не единственный выдающийся деятель искусства, который может открыто высказать ему, что думает. Я считаю, он искренне уважает неподдельно цельных людей. Не знаю, может, он в одно ухо впускает, в другое выпускает и ничего потом не делает. Но сам факт, что вы из года в год вы имеете возможность высказать ему свою позицию, о чем-то говорит.
Александр Сокуров: - Он хорошо знает, что мне лично от страны ничего не надо. Что всё, о чем я говорю, имеет отношение только к судьбе страны или той отрасли, частью которой я являюсь. Мне очень запомнился наш разговор, когда мы были один на один и он меня спросил, где я был за последнее время. И я ему сказал, что был в Ульяновской области и что у меня осталось тяжелое впечатление от одного места. «Что это такое?» — говорит он. — «Ульяновский завод «Авиастар», пустой завод, где ничего не производится, где стоят недостроенные самолеты». И он подробно выслушал все мои впечатления, не прерывая. Он вообще в разговоре один на один абсолютно другой, чем в публичном поле… Как и Борис Николаевич, кстати.
- Это понятно.
Александр Сокуров: - Он слушает, он действительно слушает. Но, мне кажется, что его могут настраивать против тех, кто систематически ему возражает, публично тем более. То есть ему можно доложить про меня всё что угодно. Вот мне говорят, что идет сейчас разработка ФСБ. Ищут против меня какие-то компрометирующие документы, еще что-то. Я не могу понять, почему…
- Люди страхуются. Хотят сделать пиар. Самоцензура опять же.
Александр Сокуров: - Да, да. И почему это вдруг в таком виде? Я уверен, что он сам не воспринимает меня как какого-то врага. Мне всегда дают слово. Но между тем, как мне кажется, мы как-то не до конца слышим друг друга. Я понимаю, что он может не слушать меня или не до конца слушать…
- А вы его?
Александр Сокуров: - Я тоже могу иногда его не понимать. Потому что я иногда вижу какие-то противоречия, которые хотел бы выяснить, задав, например, вопрос. Но личных встреч сейчас практически не бывает. И, я думаю, что не хватает, конечно, прямого разговора. Это разговор, при котором невозможно не перебивать человека. Я знаю, что он очень не любит, когда его перебивают. Мне после разговора о Сенцове [на совместном заседании Совета по культуре и искусству и Совета по русскому языку в декабре 2016 г. - Ред. ] много раз делали замечание, как я там посмел несколько раз вторгаться, останавливать, перебивать Президента. Но при этом я не почувствовал с его стороны какой-то злобной раздраженности или мстительности. Это очень странно. Я действительно иногда веду себя резко, но исключительно потому, что я настолько встревожен тем, что происходит вокруг меня, я настолько несу ответственность за это… Бывает, просто не уснуть… Тревога не от политики, не от внешней войны, а оттого, что изнутри происходит с нами, с теми людьми, которые окружают меня. Я же знаю, есть великие мои соотечественники, которые никогда не решатся сказать и десятой доли того, что я говорю.
- Сейчас о Путине то один фильм снимают, то другой. А как бы вы его показали? Какой у вас художественный образ Владимира Владимировича?
Александр Сокуров: - Человек, который стоит перед подножием очень высокой крутой горы и не знает, что будет, если он поднимется на вершину, есть ли там еще более тяжелые вершины и что делать: штурмовать или обустраивать всё у подножия и с кем. Главное — с кем. Он видит, кто рядом с ним, и понимает, что с ними штурмовать — не подняться. Вот такой был бы образ. Они очень сильно с Борисом Николаевичем отличаются. Ельцин — это человек, который так же стоит, но в окружении более надежных людей на берегу очень-очень широкой реки, где не видно того берега и кто там на берегу. Вот два разных образа. Одинаково трагичные, конечно, и одинаково сочувственные. Я по природе своей человек художественный, не публицистический. И мне нравится эта модель медицинская, которая применима, наверное, к кинематографу или драматургии: мы сотрудники больницы, к нам привозят какую-то группу раненых, больных, и многие из них такие мерзавцы, что к ним прикоснуться страшно. Но мы должны принять их, поставить диагноз во что бы то ни стало, вылечить и вернуть их в общество. Не в яму выбросить, не расстрелять, не удушить, а вернуть в общество. И пусть народ или, там, Бог судит этих преступников. Искусство не имеет права убивать преступников. Оно вообще не имеет право убивать…

- Или осуждать.
Александр Сокуров: - Или осуждать. Вот кому-то в «Молохе» этого не хватает. Но, к сожалению, Гитлер был человеком о двух руках и двух ногах. И именно потому, что он был человеком, он столько сотворил кошмарных дел. Именно его человеческая природа сделала доступным все его злодейства для большого числа людей. И превратила его соотечественников в такие зверские полчища. Человеческая природа любого руководящего человека опасна. Гете сказал, что несчастный человек опасен. И не зря в его беседах с Эккерманом очень много размышлений о том, что почему-то распоряжение большой властью всегда делает человека все более и более одиноким.
- Это неизбежность.
Александр Сокуров: - А вот неизбежность ли? Почему распоряжение властью не делает человека добрее? Почему он не понимает, что такое количество власти, такое количество насилия, которое у него есть, может быть по-другому использовано, что вообще все должно быть по-другому?
- Я полагаю, это то, что мы обсуждали ранее. Человечность в большой политике — это, скорее, слабость. Поэтому человек, который решает масштабные задачи, должен быть над этим.
Александр Сокуров: - Иногда — да. Мне отец говорил, что когда — это из военных его воспоминаний — к ним в армию приезжал Жуков, все сжимались от ужаса. Как они говорили, смерть пришла. Это как раз к тому. Человек, принимающий тотальные, гигантские, грандиозные военные решения, об отдельно взятом солдате не может думать по определению. Колоссальная, страшная проблема. Абсолютно порочная.
- Хочу вернуться к вашим словам: что ваши выдающиеся соотечественники, которые думают так же, как вы, не смеют открыто высказать это Путину. Но ведь вообще парадигма «художник и власть» очень поменялась за последние несколько веков. Раньше огромные художники, те же Леонардо да Винчи, Гете, Бетховен, почитали за честь быть рядом с властью. Но с какого-то времени все перевернулось. Теперь кодекс чести уважающего себя представителя искусства предполагает, что ты должен оппонировать власти. А почему и как это все поменялось?
Александр Сокуров: - Я не знаю. У меня нет такого представления, что я должен обязательно оппонировать. Просто раз ты живешь у себя на родине, у тебя один паспорт, ты должен использовать любую возможность, чтобы добиваться улучшения обстоятельств — будь то политических или экономических. Для этого надо что-то делать вместе с теми людьми, которые живут с тобой в одно время, у которых есть определенные полномочия и возможности. Вот на этом строится наше защитное движение в Петербурге. Просто воюем.
- А вы упрекаете тех, кто ничего не делает?
Александр Сокуров: - Нет, ну что вы, ни в коем случае. Потому что вопрос общественного участия в жизни страны — это еще вопрос личного темперамента. Это вопрос, хватает ли у тебя силы воли, собранности для того, чтобы на каком-то серьезном обсуждении, притом, что вокруг достаточно людей образованных, умных, нисколько не глупее, чем ты, вступить в разговор, выразить свою точку зрения, не побояться ошибиться и как-то сконцентрировано обратить внимание на какую-то проблему.
- А если тебя все устраивает?
Александр Сокуров: - Наверное, есть такие люди. Ну, может, дирижеров всё устраивает, потому что они получают какую-то серьезную поддержку своим оркестрам, театрам. Я не упрекаю никого в этом. Для меня достаточно, например, что Гергиев — великий дирижер. И он мне на концертах, в театре дает больше, чем если бы в каких-то других обстоятельствах он действовал. Но в то же время я понимаю, что его может не интересовать то, что интересует меня по определению: архитектура Петербурга или какие-то наши социальные проблемы: большое количество коммунальных квартир в Петербурге, неправильное обращение с молодыми людьми во время общественных акций, против чего я протестую решительно. Против физического воздействия на девушек, женщин во время общественных акций. Я тут просто зверею от гнева. Говорю об этом, хотя это не имеет никакого резонанса, но это уже вопрос моей совести.
- А если бы молчали, у вас было больше возможностей в профессии сейчас?
Александр Сокуров: - Без сомнения. По крайней мере, мне бы не сообщали о том, что я нахожусь в разработке ФСБ, что за мной следят. Я, возможно, вызываю раздражение и у какой-то части городского руководства, и в Министерстве культуры, и где-то в ФСБ, в Министерстве обороны, которому я задаю все время вопросы, как они распоряжаются зданиями, которые являются национальным достоянием, или что происходит с киностудиями Министерства обороны, потому что там надо наводить порядок с архивированием. Я понимаю, что мое поведение вызывает настороженность, а у кого-то, может быть, и желание меня убрать, — это можно публиковать, за свои слова отвечаю. Все это мне очень мешает в работе и с моими студентами, и с фондом нашим, и отвлекает от моей художественной работы.
- Вы, в моем понимании, ни на кого не похожи. Есть люди, которые молчат, а есть люди, которые мочат, рушат власть. А есть еще Толстой и вы, которые идут на диалог, оппонируют власти, выпрашивают у власти …
Александр Сокуров: - Я не выпрашиваю, я просто говорю то, что я считаю нужным. Я вообще на коленях никогда не стоял. И в советский период, когда были закрыты все мои картины, когда мне не на что было надеяться. Живя в Ленинграде, при Романове, при Ленинградском обкоме партии, при той жесткости, что была здесь, когда на Ленфильме, на студии документальных фильмов картина за картиной закрывалась, что ты мог сделать? Кто ты такой? Ты маленький человек. Если бы не моральная поддержка Тарковского тогда, не знаю, остался бы я жить или нет…

- В смысле думали покончить жизнь самоубийством?
Александр Сокуров: - Да, я дважды серьезно об этом думал: когда был под следствием в КГБ и когда у меня начались большие проблемы со зрением. У меня было семь глазных операций. Я прошел через эти вопросы к самому себе. Более критичного, чем я к себе, трудно найти человека. Я иногда разрушаю себя претензиями к самому себе и разочарованиями в самом себе. Но понимаете, православным я могу быть хоть на Северном полюсе, а Россия у меня только одна, только здесь, больше ее нигде нет. И я очень чувствую беду, которая вокруг ходит. Вот в том, что у меня есть это больное чувствование, я, может быть, виноват, может быть, я в чем-то чрезмерен.
- Слушая вас, я задаюсь вопросом: вы можете быть счастливым? Когда вы последний раз чувствовали себя счастливым?
Александр Сокуров: - Какой вопрос тяжелый… Мне мама задает этот вопрос. Ей 94 года. Она меня все время спрашивает: «Сашенька, почему ты такой несчастный?» Я говорю: «Неправда, мама. Я не несчастный. Я просто ошибся дверью. Я стал заниматься режиссурой. Это мне не по плечу. Может быть, мне надо было заниматься медициной…».
- То есть даже этот процесс вам не приносит удовлетворения, счастья?
Александр Сокуров: - Когда по «Культуре» показывали «Фауста», я сидел и смотрел и мне иногда нравилось то, что я видел. Но только тогда, когда появлялась музыка… Потрясающая музыка Андрея Сигле. Мы с ним как один организм были. А режиссуры там много, на мой взгляд. Ну, что вы хотите, огромная, большая картина, которая была снята за 36 или 37 смен всего.
- Это гениальная картина. Кто я такая, чтобы так говорить, когда уже все признали ее гениальной.
Александр Сокуров: - Тем не менее… Знаете, как это говорят… руку ставить. Мою руку или голову ставило не кино — а литература, конечно. И когда я читаю Томаса Манна, или что-то из писем Толстого, или Фолкнера, я ведь понимаю, что это за высота такая. Для меня все совершенства — в литературе…
- Удивительно, вы сами не осознаете, что ваше кино абсолютно равноценно масштабу литературы, которую вы сейчас перечислили.
Александр Сокуров: - Я бы не хотел, чтобы так говорили, я считаю, что мы, кинематографисты, вообще-то плохие ученики.
- А литература не может сказать, то, что сказала музыка, которая обладает еще большей властью над душами людей. Тогда писатели — только ученики больших композиторов. Это бесконечный разговор.
Александр Сокуров: - Хорошо, если литераторы так скажут. Это будет не стыдно. Но, по крайней мере, если бы кинематограф за все время своей практики выработал четкие правила, чего ни в коем случае нельзя делать, — вот это было бы декларацией в высшей степени достойной.
- А чего ни в коем случае нельзя делать в кинематографе?
Александр Сокуров: - Ни в коем случае нельзя укреплять роль насилия, значимость насилия. Именно кино показывает, как легко совершить насилие над человеком, именно кино показывает, что убить не страшно; измываться над человеком не страшно; ударить человек не страшно и не грешно. Ничто так, как кино, не усиливает внутреннюю агрессию человека. Мне много раз приходилось и в Венеции, и в Каннах — из-за чего у меня отношения с Каннами испортились — призывать: давайте мы хотя бы на этих фестивалях поставим ограничения, скажем, хотя бы через год: ни одного фильма с насилием. Давайте начнем. Ну, естественно, никто на это не идет, никто не хочет обсуждать.
- Насилие стало тотальным — как его не показывать, если это огромная часть нашей жизни?
Александр Сокуров: - Надо взять голову в руки. Когда-то не боялись думать. Предлагали государю разные варианты. И сейчас люди не лишены рассудка. Пора всем вместе думать об этом. Так же, как о развитии России.

Дилетант, 19.02.2018
http://diletant.media/articles/39277600/

https://loxovo.livejournal.com/8140776.html

хорошоплохо (никто еще не проголосовал)
Loading...Loading...

Кира МУРАТОВА: Думаю, в Украину Крым не вернется, но может, Россия развалится

Известный украинский режиссер Кира Муратова рассказала в интервью интернет-изданию "ГОРДОН" о том, почему сочувствует губернатору Одессы Михаилу Саакашвили и предлагает забыть Крым, а еще о том, чего хочет от нынешней власти. Рассказала, чем ей симпатичен покойный российский политик Егор Гайдар, почему ограничила общение с актрисой Ренатой Литвиновой, о том, как экономит на продуктах и кого просит мыть пол в своей квартире.
Когда в прошлом году, незадолго до своего 81-го дня рождения Кира Муратова сделала почти сенсационное заявление о том, что хочет распрощаться со своей режиссерской карьерой и больше не будет снимать кино, многие были уверены, что она еще передумает. Однако когда мы позвонили Кире Георгиевне и спросили о завершении карьеры, она своим фирменным голосом, наполненным нотками невозмутимого спокойствия, сказала: "Думаю, что на этом я должна поставить точку и умолкнуть. Больше, наверное, я не имею что сказать ни самой себе, ни кому-либо".
Она никогда не снимала кино для всех. "Короткие встречи", "Настройщик", "Мелодия для шарманки", "Вечное возвращение" – вряд ли эти картины можно представить себе в штатном расписании современных кинотеатров под чипсы и попкорн. Ее ленты заставляют задуматься о будущем и о смысле жизни, поэтому считается, что посмотреть их должен каждый уважающий себя человек, независимо от возраста и социального статуса. Сегодня известная одесситка живет в своей большой квартире со своим мужем и кошками отшельницей, не любит ходить в гости, не жалует застолья и считает, что это связано не только с ее здоровьем – у нее потерялся интерес к публичности. Она активно следит за политическими событиями, но считает, что не во всем ей хватает мудрости и знаний разобраться, и сожалеет о том, что до сих пор не изучила Конституцию.
В интервью Кира Муратова рассказала, в какой просьбе отказала советнику Саакашвили, какого премьер-министра хотела бы видеть в Украине и о тайной телеграмме от Олега Табакова.

– Недавно в Одессе составляли рейтинг "100 самых успешных женщин Одесского региона", вы оказались на вершине этого списка. Представляют ли подобные мероприятия сегодня для вас какую-то ценность?
– Спасибо! Но я даже не знала, мне не сообщали об этом, а может быть, просто не застали меня дома. Муж мой на операцию лег. Я отсутствовала много, была в больнице...
– А как вы живете сейчас? Повышение коммунальных платежей вас коснулось, как простых людей, или для вас делают исключение? Все-таки немало сделали для этой страны...
– Касаются, как всякого человека. А что, я – не простой человек, что ли? Плачу, как простые люди, будучи простым человеком (смеется). Все мои заслуги в этом плане не оцениваются. Мне дают какую-то пенсию или стипендию как члену академии искусств, город еще $100 дает. У меня обычная пенсия и то, что слегка накопилось за время работы. Я, мой муж, мои внуки – непьющие, некурящие, а так все остальное у нас, как у всех.
А почему я должна думать, что власти мне должны? Я кто такая? Господь Бог или верховный судья, чтобы им говорить, что они должны? Наше государство так много должно многим людям! Пусть они подумают о том, чтобы не убивать никого, чтобы остановить все это – вот и все, что они должны для меня. Больше ничего! В последнее время я вообще затрудняюсь сказать, что же такое государство. Это какое-то количество людей, которые руководят? Вы слишком много мудрости от меня ждете…
– Но вы же согласны с тем, что люди вашего уровня за границей живут намного лучше?
– Значит, страна богатая. Еще же есть фактор – снимать фильмы, которые приносят зрительскую прибыль. А я не снимаю такие фильмы, не умею. Мои фильмы нравятся меньшинству. Я могу только обольщаться тем, что есть Моцарт, Бетховен, они всегда нравятся меньшинству, но существуют вечно. Вот это сравнение мне льстит. Пусть я нравлюсь меньшинству, но зато это всегдашнее меньшинство. А денег оно не приносит, поэтому говорить, что кто-то чего-то мне должен… Да ни фига!
И потом, я не пойму, а что мне, заплакать и сказать: "Дайте, пожалуйста, мне чего-нибудь больше, чем другим?" Или что? Я вообще никогда ничего не прошу. Я занималась тем, чем занималась, из любви к своей профессии и получала от этого колоссальное удовольствие. Даже в советское время, когда было столько мерзости, преследований, запретов, увольнений, дисквалификаций. Я могла все это бросить. Никто меня не заставлял. Я не была рабой в цепях, не приносила себя в жертву, не была героем, как это считается, не проявляла никакого мужества, просто делала то, что люблю. И что, я сейчас должна сказать: "Дайте мне больше гречки за это"? (смеется).
– Цены на продовольствие нынче зашкаливают. А на еде вы стали экономить? Отказываете себе в продуктах, которые стали просто не по карману?
– В какой-то степени, конечно. Но поскольку мы стараемся придерживаться диетического питания, то особо экономить и не нужно. Хотя курятину приходится есть, но надо было бы и это бросить.

– Многие из тех, кто наблюдает за событиями в Украине, все чаще говорят о том, что хотели бы уснуть летаргическим сном и проснуться в другой реальности. Вы как на все современные события смотрите?
– Никакой другой реальности я пока не предвижу. Не могу сказать, что я хочу уснуть. Есть вещи, которые меня пока интересуют, хотя я и не здорова. Меня интересует искусство, и я продолжаю его обожать. Это касается всякого искусства вообще – кино, литература, музыка, балет. Если я перестала быть в нем производителем, это не значит, что я перестала быть потребителем. И это доставляет мне удовольствие, блаженство! Я люблю своих близких, хочу им помогать. Это – любовь во всех ее видах. Я не хочу уснуть, потому что близкие во мне нуждаются.
– Уходить из жизни по собственной инициативе – это ведь еще и большой грех…
– Я не знаю, что такое грех. Не потому что меня Бог накажет за то плохое, что я делаю. А потому что у меня есть что-то такое внутри, как у большинства людей. Не обязательно верить во внешнего Бога.
– Недавно все православные люди отмечали Прощеное воскресенье и начало Великого поста. У вас не было желания попросить прощения у кого-то?
– Я – атеистка с младенчества, и это уже не изменишь, поэтому для меня это ничего не значит. Я не интересуюсь такими вещами. А почему именно в этот день? Красивые слова в Прощеное воскресенье? Если кто-то именно в этот день хочет попросить у кого-то прощения, хорошо, что хотя бы в этот день. А вообще хорошо бы и в другие дни. Но увидев этот всеобщий акт, когда все просят друг у друга прощения, я могла бы даже прослезиться от сочувствия и умиления. Но это не значит, что я именно в Прощеное воскресенье должна просить прощения. Очень хорошо, что есть этот праздник. Это что-то положительное, милое, приятное. Я тоже грешу и не замечаю, как и все люди, но для меня нет такого дня.
Вообще мои родители, в отличие от меня, были абсолютными подпольными коммунистами, а я в какой-то момент перестала им верить. У каждого своя судьба и жизнь. Я же не все время в Одессе жила, родилась вообще в Румынии. Я – такое беспрерывно перемещающееся лицо.
– Что подсказывает вам ваша житейская мудрость, каким видите будущее Украины?
– Что вам сказать, если я не верю в прогресс? Но хотела бы его иметь. Думаете, в глубине души или ума у меня есть что-то положительное и я это скажу? Напрасно надеетесь. Я не умею так. У меня очень пессимистический взгляд на вещи. Мне очень жаль, что он у меня такой. Перемены будут, но через год, через два – это очень быстро. Через пять, через десять – тоже. Может быть, станет хуже. Не знаю. И никто не знает, кто говорит, что знает. Просто говорят, но неубедительно. Бывает так, что и убедительно гипнотически скажут, что кажется, загипнотизировал – остроумием, обаянием, ходом мысли. Я не говорю просто так, точнее говорю, даже пытаюсь гипнотизировать свою кошку, и то не получается.
Я не могу говорить обо всем и делать вид, что я такая всезнайка. Не считаю себя мудрой, у меня есть определенный талант к определенной серии искусства… Для меня все так ясно, что то, что происходит, – это плохо, отвратительно, мерзко… Я до слез сочувствую борцам, которые могут этому посвятить себя и верят, что они победят, но сама я – не борец.

– А что именно плохого вы видите? Украину разделят на куски, она перестанет существовать как государство, как этого жаждет Россия?
– Ой, вот этого я не знаю. Я могу надеяться, что этого не будет. Со временем рухнет режим Путина. Так всегда случается в современной истории. Все цветет, расцветает, а потом нападают – и исчезают без особых следов. Я вообще пацифистка, против войны. Но если тебя по голове бьют, и ты должен отвечать… Я против того, чтобы люди убивали друг друга. Это не ново. Давно существует такое желание. Ничего не меняется. Происходит одно и тоже – убийство, но параллельно с этим, и меня всегда это удивляет, существует искусство, литература, какие-то рассуждения о добре и зле. И это все нормально. Я тоже всегда так думала, но когда это далеко было, ты иначе воспринимаешь, а когда стало рядом, меня прямо как ударило.
Я обожала Майдан, тогда он мне казался мирным и замечательным. Там не было убийств, а потом все пошло, как во всякой революции: все приходит к гильотине всегда.
– Многие украинцы надеялись и верили, что станут европейской страной, а похоже, оказались никому не нужны...
– Я вообще затрудняюсь сказать, что такое Евросоюз. Наслышана, но что для этого нужно, кроме преодоления коррупции? Там живет большая часть западных стран, и что от этого такого невероятного возникнет? Почему к этому нужно стремиться, а не к тому, чтобы кончилась война? Чтобы иметь шенгенскую визу или что? Меня это настолько косвенно касается, что я не умею об этом думать.
– Вы уже так давно живете в Одессе, что практически стали коренным жителем этого города. Верите, что с приходом Михаила Саакашвили жизнь в Южной Пальмире изменится в лучшую сторону?
– Сначала я как-то хорошо к нему отнеслась. Мне понравилось его обаяние, его успешность у себя в Грузии и вообще манеры его поведения. Я тоже считала, что посторонний человек – это хорошо: он свежим взглядом смотрит. Потом перестала до конца в это верить, хотя не усомнилась. Я все еще продолжаю в него верить. Но то ли ему многие устраивают препоны, то ли это какие-то непробиваемости...
Недавно посмотрела про него документальный фильм, который, вероятно, сняли его враги, как обычно это бывает. Хорошо сделали. Накопили против него массу материалов: какие-то пытки, насилие во время его правления. Правда это или нет, бог весть. Может, это все клевета, а может, так и есть. Я считаю, что он сильный, интересный человек. А удастся ему что-то сделать или не удастся, не знаю, пока я ему сочувствую.
– Вы видели перепалку Саакашвили с Аваковым? Что о ней думаете?
– Да, видела, с подражанием Жириновскому. Он тоже поливал своего оппонента, только соком. Мы свечку не держали, как там было на самом деле. Не берусь предположить, про кого из политиков можно сказать что-то абсолютно достоверное. Если можно верить, что это дело идет к лучшему, то я хочу верить. Я всегда стараюсь сначала верить, а потом сомневаться или кого-то жалеть.
– А с Саакашвили лично общались?
– Нет, никогда. Но отношусь к нему пока хорошо. Говорю "пока", потому что все пока замедляется и перестает быть на сто процентов убедительным, но это ведь ничего не значит.
Я общалась с советником Саакашвили Сашей Боровиком, который ему помогал. Я сейчас даже не знаю, где он, но он, когда приехал, почему-то решил, что я захочу или смогу восстановить Одесскую киностудию. У него было такое желание. Это касалось административной деятельности. Если я почувствовала себя нездоровой снимать кино как режиссер, какое у меня могло возникнуть желание заниматься финансовой, административной деятельностью в восстановлении киностудии? Мне это показалось невероятным, и я отказалась, потому что никогда не любила этим заниматься. Я для себя не умела добыть деньги, могла только снимать фильмы.
– Видите ли вы в ком-то из сегодняшних политиков крепких лидеров, которые могли бы достойно править Украиной и сделать что-то хорошее?
– Я не смогу сказать, что я верю всему тому, что вижу. Раньше мне очень нравился покойный Егор Гайдар. Он умный очень был. Я считаю, что страной должны править бескорыстные люди и разбирающиеся в экономике. Иногда они бывают плохими людьми, но они разбираются в экономике. Если у них есть специфическое тщеславие сделать страну успешной, то при таком таланте пусть они будут эгоисты или тщеславны. Я могу их поддержать, но это в том случае, если они не пытают никого и не убивают.
– Вместо Арсения Яценюка на кресло премьер-министра предлагали нескольких кандидатов. Самым реальным называли бывшую гражданку США, которая по указу Петра Порошенко получила украинское гражданство, нынешнего министра финансов Наталью Яресько. Правда, пока она отклонила предложение. Как относитесь к ее кандидатуре?
– Понятия не имею, что она собой представляет. Может быть, она замечательная. Ну, она же тоже живой человек. Если большинство считает, что она разбирается… Раз она жила в Америке, так что, там все хорошие? Главное – разбираться в экономике, потому что страны от этого процветают или не процветают. Я читала Гайдара и понимала, что он в этом разбирался, это было для него страстью, которая затмевала в нем другие, может быть, личные стремления к обогащению…
Вот Виктор Шендерович последовательно и остроумно критикует Владимира Путина, говорит о том, что лишь бы были правильные законы, и они соблюдались, а если они не соблюдаются, демократия – тоже нехорошо, но это наименьшее из зол. Я смотрю RTVi, "Эхо Москвы", есть такой политолог Константин Ремчуков, который действительно очень хорошо понимает экономику. Я же ее не понимаю, как не понимаю высшую математику, но что, я буду говорить, что я ее понимаю? Я не обо всем на свете имею мнение. Как говорят: "Скажите ваше мнение". А у меня нет мнения, потому что я не разбираюсь, зачем же мне делать вид?
– Но о событиях в Одессе, в Доме профсоюзов, которые произошли почти два года назад сейчас предпочитают не говорить, с чисто человеческой точки зрения, вы же не могли не иметь своего мнения?
– Не надо было стрелять, я же говорила, что я – пацифист. А расследовать, конечно, нужно. Значит, есть какие-то злыдни, заинтересованные лица, которые хотят замазать, скрыть и утаить. Мне кажется, это само собой разумеется, что преступления должны расследоваться. А еще лучше их не совершать вообще. Но кто-то же в этом виноват? Я даже не знаю, кого лично в этом обвинить.Я всегда недостаточно интересовалась законами, даже конституцию не знаю. Конечно, это ужасно. Но настолько пессимистично все выглядит. Бывают моменты, вот как Майдан, когда казалось, что вдруг что-то поменяется. Но это с каждой революцией так: вначале это кажется каким-то всплеском замечательным, а потом все начинает скатываться в другую сторону, загрязняться, искривляться...
– Вы многие свои картины снимали в Крыму. Как думаете, полуостров вернется когда-нибудь в состав Украины?
– В данный момент, судя по той ситуации, которая сейчас там происходит, думаю, что нет, но вдруг может что-то произойти противоположное – развалится Россия и что-то случится...
Я бы поставила на Крыме отрицательный знак и перестала об этом даже думать. Не в этом дело, важно, чтобы не воевали. Так я думаю сейчас, но что подумаю, когда изменится внешняя ситуация, не знаю.
– Как относитесь к такому проявлению патриотизма, когда красят скамейки, заборы в цвет украинского флага, носят вышиванки, дублируют фильмы, а артисты, которые всю жизнь пели на русском языке, записывают песни на украинском? Это от души или в угоду власти и времени?
– Ну, это совсем глупости. Дураков вообще-то больше, чем умных. Ум будет просачиваться по мере сил, что-то завоевывать, какие-то маленькие территории, но победить… Как может ум победить глупость вообще?
Вот если не будут преподавать русский язык в школах, то это уже глупость. Надо идти навстречу меньшинству, но меньшинство все равно не слушает. Русский язык все время находится в полузапрещенном положении. Все официальные бумаги должны быть на украинском. Это нормально для Украины. Она слишком долго терпела обратное, я понимаю, как образовалось это мышление, как оно существует, что его питает. Там не только злоба, но и длительное угнетение.
Сама я вообще по-русски говорю и на этом языке воспитана. Украинского языка я не знаю так, чтобы на нем снимать кино. Так сложилось, что живя в Украине, я не выучила язык. Но когда случались перегибы, они и сейчас есть, когда говорят, что не надо русского языка, фильмов на русском… И не то что снимать, а вот пришел фильм на русском языке, его все понимают, но все равно его нужно дублировать, мол, не надо нам вообще ничего русского, пускай не будет, уничтожим…
Это прямо могло коснуться меня, хотя мне лично разрешали снимать на русском, но многим коллегам-режиссерам говорили: "Давайте по-украински снимайте". "Да я не очень его знаю, не могу". "Ну и не надо, тогда не делайте ничего", – отвечали им. Я считала, что это неправильно, но в тоже время правильно для Украины. Я понимаю прибалтийские народы, их перегибы, тот длительный страх и ужас угнетения породил в них такое ответное, неправильное, но объяснимое движение.
– Человеческие отношения устроены так, что пока людей связывает какое-то общее дело, они общаются, когда его нет, расстаются. Актеры и режиссеры, с которыми вы раньше много работали, стали отдаляться от вас сейчас?
– Почему? Мы общаемся. Есть сценаристка Наташа Рязанцева, мы работали вместе. Актриса Нина Русланова, которую я снимала.

Рената Литвинова много лет была музой для Киры Муратовой
– А Рената Литвинова не звонит?
– Звонит. Но в последнее время у нас замедлилось общение. Я не люблю личное общение вообще. Вот просят интервью у меня, а я терпеть не могу. По телефону еще могу, а чтобы лично разговаривать – с меня хватит. Мне это никогда не было интересно. Я втягивалась, имела какую-то корысть, думала, что если много давать интервью или встречаться со зрителями, то это как-то обеспечит мне финансовую помощь в постановке фильмов. Ничего подобного. Режиссер вообще втягивается. Вот приходит актер, ты видишь, что он не подходит на роль, на которую претендует, начинаешь с ним разговаривать и думаешь: "А может быть, его можно использовать как-то иначе, в каком-то эпизоде, или он сам по себе создаст тебе интересный эпизод?", и ты с ним разговариваешь, чувствуешь увлечение разговором. В интервью я могу разговаривать, и в тот момент мне может быть интересно, но как только интервью закончилось, я думаю: "Боже мой, как хорошо, что оно кончилось, больше не буду соглашаться!" На самом деле мне это не нужно. Ну а сейчас, когда мне это совсем не нужно и я не могу надеяться на какую-то пользу для моего ремесла, которым я больше не хочу и не могу заниматься, то это желание совсем иссякло.
А вообще артистическая сфера такая, что тот, кто не пьет, не особо общается. Я всегда была непьющим человеком. Мой организм такой. С некоторыми я общаюсь, но с очень малым количеством. У меня есть такой недостаток или свойство. Моя профессия была очень общительная. Я так много общалась, что всем казалось, что я – очень общительный человек. На самом деле я гораздо больше склонна к аутизму. Я сейчас веду абсолютно отшельнический образ жизни, занимаюсь потреблением искусства, хозяйством и близкими.
Я не хожу в гости, если кто-то ко мне приходит, рада, но сама не люблю ходить к другим. Не люблю застолья, тусовки… Конечно, я не стою на столбе. Есть разные степени отшельничества. Кто-то когда-то жил в пещере… За этим интересно было бы понаблюдать. Но сама я не люблю без особой причины поехать на что-то посмотреть. Отчасти это связано со здоровьем, но не только, у меня просто нет тяги. Я – не очень интересный в этом плане человек. Есть люди, которые уходят из своей профессии, но продолжают вещать, рассказывать, как нужно жить. Я абсолютно противоположное существо. Я думаю, то, что я сделала, – это есть в моих фильмах. И на этом я должна поставить точку и умолкнуть. Больше, наверное, я не имею, что сказать, ни себе, ни кому-либо. Должно возникнуть что-то внутри.
– Если видите хорошее кино, ничего не екает в груди, что, может, рано себя списывать на покой и еще что-то стоит сделать?
– При чем здесь чужое кино? Это же не оттуда идет. Механизм режиссуры и занятия чем-то в искусстве основан не на том, что ты что-то читаешь или что-то видишь, – это другое, отдельное. Мне иногда, может, что-то захочется, но я подумаю: "Да оно не стоит того". Я обожаю некоторые фильмы и книги. Сейчас перечитываю в который раз "Войну и мир" и получаю огромное удовольствие. Эта книга всегда актуальна и прекрасна. Хотя со временем я осмеливаюсь находить в ней недостатки, но при этом нахожу такие совершенства, что не знаю, какой эпитет выбрать. Вообще я люблю Толстого.
Приведу вам пример одного из путей того, как возникает желание что-то сделать и снять. Когда-то очень давно я снимала фильм "Астенический синдром", там был эпизод, где убивают собак. А до этого у меня были съемки картины "Короткие встречи", и нам нужна была собака для съемки, мы искали, но не могли найти. А потом мне предложили: "Сходи на живодерню, найдешь много собачек". Я понятия не имела, что это такое, и сдуру пошла туда. Это произвело на меня такое фантасмагорическое впечатление, что я после этого вообще не хотела ничего снимать и ничего делать, даже есть. Несколько дней была в отключке, потом пришла в себя, продолжила снимать кино. Но во мне осталась эта заноза живодерни, и в фильме "Астенический синдром", когда уже случилась перестройка и многое было мне позволено, я проникла на живодерню, хотя это было очень трудно, и сняла этот эпизод.
Многие думают словами Евгения Евтушенко, что поэт в России больше, чем поэт, а я не думаю, что он больше. Это просто что-то другое. Всегда требовали от поэтов, режиссеров пророчеств, а это неправильно. Есть злые поэты, аморальные – и все равно они бывают безумно талантливыми. Есть такой писатель Эдуард Лимонов. Он – безумно талантливое существо, но при этом злое и аморальное. Но я прощаю ему очень много вещей, потому что он талантлив. Это такой отдельный случай. Среди окружающих талантливых людей ценю, а бездарности мне безразличны.
– Но такое и среди актерской братии практикуется. Хорошие актеры часто в жизни являются не очень хорошими людьми.
– Актерство – это вообще что-то другое, это такая мимикрия, более простенькое, чем Лимонов. Я говорю про злых гениев, а вы про слабых, дураковатых. Многие режиссеры считают актеров глупцами, но они вовсе не все дураки. Некоторые – да, но при этом очень даровитые дураки.
– Из-за политических взглядов вы не потеряли друзей, знакомых из России?
– Я таких людей, которые совково настроены, жалею. Они мне кажутся дураками. Но я не спорю на эти темы с людьми, которые убеждены в противоположном. Думаю, это бессмысленное занятие. Они сами поймут.
– Вы же видите, сколько известных актеров, с которыми вы в разные годы работали, находятся в большинстве тех, кто так думает.
– Ну, я же говорю, что актеров многие считают дураками. Актеры во все времена были при дворах, королях, но это не мешало им быть одаренными. Но они такие Иванушки-дурачки. Конечно, не все. Есть ужасно умные. Но из очень умных я не знаю таких, кто сейчас против Украины.
– Тот же Владимир Бортко… Вы слышали его недавнее высказывание о том, что Сталин – это символ России?
– Ну, неправильные мысли говорит, ну и что? Я же не могу влезть в его голову. Может быть, он на что-то рассчитывает. Я знаю только одного человека, которого очень люблю, ценю и понимаю ход его мыслей. Это Олег Табаков, он так безумно любит свой театр и так хочет его поддержать, что считает, что если будет поддерживать Путина, то его театру будет оказана поддержка. А театру сейчас очень тяжело, и ему это нужно от власти. Он мне об этом не говорил, но я его много снимала и понимаю его душу. Не знаю, оправдываю ли его, но я понимаю ход его чувств. Он как бы не для себя это делает, хотя и для себя, получается, для своего театра, который он обожает и хочет, чтобы он жил и поддерживался финансово. Они же все зависимы. А Табаков обожает своих актеров, свой коллектив. Он так устроен и это мне понятно.
– А Никиту Михалкова вы тоже понимаете?
– Ну, нет! Это для меня загадочное существо, но ведь очень много загадочных существ на свете. Например, скорпион или лев. Он – талантливый человек, много хороших, даже замечательных фильмов снял, но при этом в нем, как в Лимонове, есть другая сторона. Я ее постичь не могу. Для меня это – шизофрения. Я не понимаю, как психиатры это постигают, и постигают ли вообще, или делают выводы из практики. Михалков для меня непостижим. Иногда просто идиотски непостижим.

– С Табаковым вы общались, хоть по телефону, после его заявлений об Украине?
– Мы вообще особо никогда не общались по телефону, только работали. В последний мой день рождения он прислал мне такую бумажную поздравительную телеграмму, каких я вообще не получала. Да, они еще есть, просто непопулярны. Она была такая потрясающая, с похвалами, что я очень талантливая, что он так рад, что мы работали вместе, как это прекрасно было, жалко, что это не продолжается. Значит, он чувствовал что-то такое… Не вину передо мной, но хотел объясниться, что он не совсем такой, каким кажется. Это я поняла из его телеграммы.
– А что думаете о таких людях, как Лия Ахеджакова, Андрей Макаревич, которые идут против толпы и за свою позицию очень сильно осложняют себе жизнь на родине?

– Это – борцы и герои. Они – политики, это было в их сущности. Честь и хвала их героизму. И те, и другие – талантливые люди в искусстве, но они разные. У Макаревича искусство всегда было политизированным, касалось всеобщих тем, в таком положительном плане. Лия Ахеджакова – чеченка (мать актрисы была русской, а национальность родного отца не установлена, воспитывал Ахеджакову отчим. – "ГОРДОН"). Люди, которые в подчиненном положении живут, среди других масс, учатся шире смотреть на вещи и понимать относительность всего на свете.
Вот говорят, что народы Советского Союза жили очень дружно. Да, действительно, как бы жили дружно. Молдоване, чукчи, татары, всегда принужденно делали равнодушный вид, когда слышали анекдоты о себе, значит, в глубине души они все время чувствовали то, что чувствуют сейчас. А сегодня оно раскрылось, вспыхнуло, и по-разному, иногда очень искривленно, но иногда очень прямо проявляется.

Кира Георгиевна с супругом художником Евгением Голубенко (справа) и украинским актером Филиппом Пановым (он умер от энцефалита головного мозга в 29 лет)
– С возрастом ощущение счастья у вас изменилось?
– Все в этой жизни исчерпывается! Или наступают перерывы. Для меня абсолютным счастьем было снимать кино. Сейчас – это семейные отношения, потребление чужого искусства, читаю, слушаю. Ну и мало ли, есть еще какие-то умилительные моменты в жизни, например животные. Я люблю животных, и все, с ними связанное, меня интересует. Это не принято называть счастьем, но можно и так назвать. Собака у меня умерла, которая была, а кошки меняются все время. Одна из кошек была очень нетерпимой ко всем остальным животным, поэтому мы не могли завести собаку. А сейчас боимся заводить, потому что сами стали болеть и думаем, как же с ней рано утром выходить гулять… Всякие неприятные мысли приходят о том, что будет с этой собакой, если мы умрем раньше нее.
– Но у вас есть люди, которые вам помогают по дому, хоть пол помыть, окна?
– Их немного, но есть такие, которые хотят помочь. Да мы же не настолько больные! Есть люди, с которыми мы работали. Директор у нас была Марина Жидецкая, которая вообще не имеет никаких причин стараться мне помочь. Она всячески одаренный человек административно, водит машину, и это бывает иногда важно.
Но окна и пол помыть – это трудно, я не зову людей, с которыми дружу. Это я за деньги зову, а что, мне кто-то будет мыть, потому что хорошо ко мне относится? Да перестаньте! Я же не инвалид. Я просто больна. Пол помыть или кино снимать – это разный уровень сложности. Все-таки я еще могу помыть пол, если очень захочу, и даже окна, если уж очень захочу, а кино – это очень трудное занятие, очень много сил нужно. Просто кино доставляло мне удовольствие. И я это преодолевала. Я всю жизнь была очень здорова и имела силы, а сейчас эти силы естественным образом поубивались, мне не хватает их на то, чтобы снять кино, но пол помыть я все-таки могла бы, но иногда ленюсь просто. Но хочется, чтобы пол был чистый, поэтому бывает, в кухне где-то помою, а в комнате подмету. Вы считаете, что я не должна этого делать? Не вижу в этом ничего такого. Я что, дворянских кровей, что ли? Ну, хорошо, я позову вас мыть пол.
– Договорились, я с удовольствием.
– Неужели вы думаете, что я на полном серьезе? Да я же шучу, Господи! (смеется).

Гордон, 21.03.2016
http://gordonua.com/publications/muratova-dumaju-v-ukrainu-krym-ne-vernetsja-no-mozhet-rossija-razvalitsja-124095.html

СМ. ТАКЖЕ:
ИЗ СТАРОГО – Кира МУРАТОВА: "Нет, я не над схваткой, я принимаю сторону Украины" (июл 2015)
http://loxovo.livejournal.com/7315665.html
Кинорежиссер Кира МУРАТОВА: "Я вышла на финишную прямую, понятно?"
http://loxovo.livejournal.com/5555181.html
Кинорежиссер Кира МУРАТОВА: Пусть оставят Украину в покое
http://loxovo.livejournal.com/5193801.html
Кинорежиссер Кира МУРАТОВА: "Я могла бы высказать личные претензии к Украине, но я их не имею"
http://loxovo.livejournal.com/5062334.html
 

http://loxovo.livejournal.com/7315738.html

хорошоплохо (никто еще не проголосовал)
Loading...Loading...